Подростки нападают на одноклассников, приходят в колледжи с оружием, стреляют во взрослых и поджигают учебные кабинеты. В Госдуме ответили на череду происшествий в образовательных учреждениях, но прозвучали весьма разнонаправленные инициативы. Так, Яна Лантратова призвала СМИ бить во все колокола, а вот Татьяна Буцкая предложила запретить публикацию видео атак, чтобы избежать подражания. Уполномоченный по правам ребенка Мария Львова-Белова анонсировала введение в школах журналов конфликтных ситуаций, также есть предложения отправлять хулиганов в спецшколы "не дожидаясь перитонитов". Подробнее о реакциях, причинах и последствиях шутингов — в материале Накануне.RU.
За неделю — с 3 по 9 февраля — в российских школах и ссузах зафиксировано пять нападений с использованием холодного оружия, зажигательных смесей и сигнального оружия. 3 февраля нападения совершены в уфимской гимназии №16 и в школе Кодинска (Красноярский край). На следующий день — в красноярской школе "Комплекс Покровский". 7 февраля инцидент произошел в общежитии Башкирского государственного медицинского университета, 9 февраля — в Советском (ХМАО). В двух регионах — Башкирии и Красноярском крае — подростки использовали ножи и молотки, а также поджигали учебные кабинеты. Следственные органы в качестве приоритетной версии рассматривают систематическую травлю со стороны сверстников.
Ранее, 22 января, в Нижнекамске ученик лицея №37 нанес ножевое ранение уборщице, после чего произвел выстрел из сигнального пистолета и ранил себя, в декабре тоже были подобные случаи.
Исполнительный директор Национального родительского комитета Юрий Оболонский занимается школьной проблематикой с момента основания Национального родительского комитета — десять лет. За это время, говорит он, характер происшествий изменился: в первые годы разбирали случаи, когда учитель перегибал палку, а последние пять лет фиксируют серьезную агрессию со стороны учеников. Родительские чаты перенапряжены, хотя январь обычно считался тихим месяцем, а сейчас только начало февраля — и уже такое.
Оболонский рассказывает, что Уфимское расследование выявило жуткую подробность: "Я из телеграм-канала одного взял, что следствие выяснило, что многие школьники знали об этом преступлении. И даже многие не пришли в школу, чтобы исключить, например, какую-то травму себе. Многие знали о преступлении и не предупредили. Вот четыре барьера — воспитатель, психолог, сотрудник МВД, общественник — ни один из этих барьеров, кроме охраны, не сработал".
Оболонский связывает нежелание подростков предупреждать об опасности с общими установками, которые транслирует социальная среда: конкуренция, ориентация на личный успех, индивидуализм. В такой системе координат предупредить о риске — значит выдать слабость, спасти товарища — немодно, а сообщить о готовящемся нападении — стыдно, потому что это автоматически приравнивается к доносительству. Эксперт говорит, что сегодня детям объективно сложнее различать добро и зло, поскольку ценностные ориентиры размыты, а потребительское отношение к жизни предлагает иные приоритеты, в которых победа любой ценой оказывается важнее морального выбора.
Культ успеха, жесткая конкуренция, обесценивание тех, кто слабее, — это та повестка, которую дети впитывают ежедневно. Законодатели же в первую очередь обратили внимание не на среду, формирующую эти установки, а на каналы распространения информации.
Запрет на героизацию
Первый зампредседателя комитета Госдумы по защите семьи, вопросам отцовства, материнства и детства Татьяна Буцкая обратилась в Роскомнадзор с предложением, которое многие СМИ встретили настороженно, она настаивает на запрете публикации видео и фотографий с мест школьных атак. "Ни о какой цензуре и запретах речь не идет, — подчеркнула депутат. — Мы призываем СМИ к самоцензуре. Каждый раз, выкладывая видео, думайте о том, что вы делаете".
Татьяна Буцкая ссылается на данные исследований, которые вскоре представит уполномоченный по правам ребенка. По ее словам, они однозначно доказывают, что детализированные репортажи работают как инструкция для подражания: "Я понимаю, очень хочется лайков и подписчиков, — говорит Буцкая. — Но для кого-то это жизнь. Это жизнь ребенка, возможно не одного, а нескольких. Мы не знаем, что случится в следующий раз".
Юрий Оболонский вспоминает советскую традицию. В СССР существовало негласное табу на освещение суицидов и криминальных подвигов. Психиатрическое сообщество всего мира признает, что героизация преступника порождает новых преступников. Подросток, находящийся в поиске идентичности, видит в нападающем образ сильной личности, бросившей вызов системе. И этот образ требует повторения.
"А что такое суицидальное поведение, что такое террористические акты? Они тиражируются через героизацию. Почему нельзя? Потому что подрастающее поколение очень впечатлительное. И образ "героя", который формируется, мгновенно становится популярным. И они считают, что если они что-то подобное сделают, то они станут такими же "героями", — говорит эксперт.
Оболонский замечает, что запрет видео не остановит нападения сами по себе. Но пока кадры с мест трагедий расходятся по телеграм-каналам, любые разговоры о профилактике бессмысленны.
Психолог Егор Калино, работающий в школах Одинцовского района, говорит, что дети не сами придумывают таких "героев" — им навязывают этот образ через манипуляцию. Ребенок не распознает манипуляцию, он просто хочет быть принятым. Этого ему не хватает в семье, в школе, в жизни. Основной источник "вдохновения", по словам Калино, — соцсети, где никто не контролирует контент: "Откуда дети вообще берут этих "героев"? Сами не придумают, где-то подцепили, хотят попробовать. Сейчас соцсети — главный рассадник. Ими никто не управляет, это беда. Ребенок не видит, что им манипулируют, что его толкают на темную сторону. Ему хочется быть своим, нужным, принятым. Ему навязали ценность — вот такого "стрелка", "героя", — он эту ценность хватает и несет в мир. Это как вирус: подхватил идею, пошел воплощать".
Психолог объясняет это эффектом переноса, который существовал всегда, просто раньше героев и авторитеты выбирали иначе. Кто-то находил образец в литературном журнале или газете, кто-то ориентировался на учителя — тот передавал знание, а ученик осваивал его, примеривая к себе и своим обстоятельствам. Сейчас каналы другие, механизм тот же.
Учитель без защиты
Кстати, интересно, почему так получается, что авторитет к учителю не вернулся от декларации, что школа больше не предоставляет услуги? Все осталось как прежде и порой стало хуже. Как рассказывает эксперт, есть простое объяснение — в классе в среднем 30 учеников и за каждым стоят родители, бабушки, няни. Получается где-то 90 человек предъявляют требования педагогу. Они пишут в чатах после шести вечера, оспаривают оценки, унижают учителя при собственном ребенке, а школа не имеет юридических механизмов защитить преподавателя от этого давления.
"Я работаю в школах Одинцовского района шесть лет. К сожалению, я один. Администрация пока не видит, что это надо расширять. Но, думаю, прорвемся, — говорит Калино. — Главное: у нас нет культуры понимания, что родитель только рождает ребенка. Дальше ему жить самому. Я сам отец троих детей — меня не будет, я временный. И если мы не объясним, что учитель — главный, человек так и будет хватать чужое. Ему подсовывают одно, требуют другое, а он считает это нормой. В этом проблема".
Учитель перестал быть авторитетом, он остается поставщиком услуг, правда поставщики товаров и продуктов — курьеры — получают и то больше. Учителя с курьером роднит одно — его можно оценивать в мобильном приложении, на него можно жаловаться директору, можно третировать в родительском чате, то есть своего рода "чате потребителей услуг". Эта модель транслируется детям ежедневно. Ребенок видит, что взрослый, стоящий у доски, беззащитен перед родительским произволом.
Калино говорит, что каждому учителю нужен помощник — из студентов педагогических вузов. Такой человек возьмет на себя бумаги и разговоры с родителями. Он также считает, что нормы психологического сопровождения пора менять. Один психолог на тысячу учеников — фикция. Нужен специалист на 200–300 детей, способный сидеть в классах, отслеживать состояние ребят и вовремя замечать тревожные сигналы.
Регионы второго сорта
По оценкам Оболонского, 70% российских регионов относятся к безопасности образовательных учреждений халатно. Он приводит примеры Коми и Королева. Губернаторы этих территорий поставили образование и медицину во главу бюджета, выстроили диалог с бизнесом, нашли средства на дополнительное финансирование школ. Там инцидентов нет. В Москве, Грозном, Чечне, где финансирование идет по приоритету номер один, выстроена работа с родителями, техника настроена, зарплата преподавательского состава выше, контроль за охраной жестче — там трагедий тоже почти не знают.
В остальных регионах при сопоставимом бюджете дети оказываются беззащитны.
"Когда преподаватель, воспитатель, психолог получает нищенскую зарплату, по сравнению с курьером "Яндекс.Доставки", о какой безопасности семьи и ребенка в школе мы говорим? — задает вопрос Оболонский. — Профессионал с зарплатой 30 тысяч рублей не может быть авторитетом для ученика. Молодой педагог думает не о методиках, а о том, чем накормить собственного ребенка вечером".
Охранник под прицелом
Вице-президент саморегулируемой организации "Ассоциация предприятий безопасности "Школа без опасности" Сергей Силивончик поясняет техническую сторону инцидентов. Частный охранник может проверить сумки на входе, но металлодетектор срабатывает на каждой рамке, и физически досмотреть каждого ребенка невозможно. Кроме того, охранник не в силах определить момент, когда подросток решился на нападение.
"Человек, который подписал контракт на охрану образовательной организации, — это потенциально сиделец, — констатирует Силивончик. — Охранник на посту — тоже. Потому что в этой проблеме столько темных пятен, что гораздо проще осудить охранника и руководителя, чем разобраться со всей системой".
Охранные организации все чаще отказываются от контрактов с социальными объектами. Риск уголовной ответственности и репутационных потерь несоизмерим с прибылью. При этом в Москве создана действенная система координации: профильные департаменты, Росгвардия, саморегулируемые организации, профессиональные охранники, прошедшие обучение основам профайлинга и психологии. Но этот опыт никто не масштабирует. В регионах безопасность воспринимается как бесполезные расходы, которые можно сократить.
Сергей Силивончик считает, что в регионах отсутствует культура аудита безопасности. Руководители образовательных учреждений воспринимают расходы на охрану как досадную необходимость, потому выбирают самые дешевые контракты, экономят на обучении персонала. Положительный опыт Москвы, где концепция безопасности отточена годами и дает результат, не тиражируется (интересно почему — может потому, что денег нет у регионов?). Министерство просвещения не проявляет к нему интереса.
"Пока гром не грянет, мужик не перекрестится, — констатирует Силивончик. — Сегодня гром гремит в каждой второй школе".
Спецшколы от бессилия?
Член Общественной палаты Армен Гаспарян предложил отправлять школьников, которые систематически травят сверстников, в специализированные учебные заведения. По его словам, ученики должны понимать, что это недопустимо, а тем, кто не способен понять, следует объяснять это в других учреждениях. Эксперты к этой идее отнеслись настороженно.
Психолог Егор Калино предупреждает: если детей просто изолировать, но не работать с ними по-настоящему, спецшколы станут колониями. Корректировать агрессию легче в детстве, чем в зрелом возрасте. Когда подросток срывает уроки, ворует, избивает сверстников, а родители ничего не могут сделать, у директора и инспектора по делам несовершеннолетних должна быть возможность направить его к квалифицированным специалистам. И это единственный способ успеть вернуть ребенка в нормальную жизнь.
"Чем раньше ребенок попадает к специалистам, тем быстрее адаптируется, — говорит Калино. — Неважно, СДВГ у него, расстройства аутистического спектра или другое. Через какое-то время он становится полезным обществу. Если агрессия проявилась в детстве, это еще можно скорректировать. Потому что так ее корректировать гораздо легче, чем потом в исправительных колониях".
Конечно, можно согласиться, что тиражировать криминальный "героизм" — такое же преступление, как и пропаганда нетрадиционных ценностей. Но восстановление табу на освещение насилия — недостаточная мера. Пока ситуация остается патовой при всех условных, когда учитель беззащитен перед родителями, школьный психолог сидит на 28 тыс. рублей, а охранник каждый день рискует сесть — работу никто не регламентирует, зато единственным виноватым назначат быстро. Губернаторы экономят на детстве в угоду другим статьям бюджета, а подростки ищут "героев" в криминальных хрониках, потому что общество не предлагает им иных образцов для подражания.
Советская школа при всех своих идеологических ограничениях умела предложить ученику образ будущего. Целина, БАМ, космос — за этим стояла возможность участвовать в большом деле. Сегодня горизонт школьника часто завален, сведен к экрану смартфона и родительской кредитной карте. Мечты ему не предлагают, вокруг часто только насилие, индивидуальная самореализация и потребление. Рамки, журналы конфликтов, запрет на съемку и демонстрацию шутингов, спецшколы — без этого уже не обойтись. Но металлодетектор не заменит учителю зарплату, психологу — ставку, а региону — деньги на школу.